mamlas: (СССР)
[personal profile] mamlas

РР-Онлайн представляет портфолио прославленного советского и российского фотожурналиста Игоря Гаврилова, снимавшего для "Огонька", американского TIME, немецкого FOCUS, более 40 лет посвятившего своей непростой профессии

Из биографии Игоря Гаврилова. Родился в 1952 году в Москве. В 1970-м, заканчивая среднюю школу, стал победителем Всесоюзного конкурса среди выпускников школ и получил право внеконкурсного поступления на факультет журналистики МГУ имени Ломоносова. В 1975 –1988 г.г. работает штатным фотокорреспондентом журнала «Огонек». В1988-м переходит в американский « Time» в качестве московского корреспондента. Номинирован на название «Лучший фотограф года» от журнала «Time». С конца 90-х по 2010 год — фотокорреспондент журнала FOCUS по России и СНГ. Лауреат премии World Press Photo. По приглашению университета Брукса (Калифорния, Санта-Барбара) читал мастерклассы по фотожурналистике для студентов университета. В наши дни - руководитель отдела российской фотографии в фотоагентстве East News.



Вместе с Игорем мы отобрали из его огромного архива 50 кадров, сделанных им в самые разные периоды жизни - от студенческих лет до совсем недавних поездок по планете. Затем Игорь рассказал о каждом кадре - где-то в двух словах, где-то подробно, а где-то - и с отступлениями в более общие темы. Получился долгий и, надеемся, интересный разговор, диктофонную расшифровку которого мы предлагаем вам в этом материале. Почти весь текст - прямая речь Игоря Гаврилова, реплики вашего корреспондента начинаются с "РР". Просим вас дождаться полной загрузки этой страницы, прежде чем начать чтение: фотографий на ней много, и важно, чтоб все они появились на своих местах в тексте. ©
РР: Для начала - про красный серп и молот.

И.Г.: Это начало 90 годов. Кадр сделан во время, пожалуй, самой длинной моей командировки. Это была серия репортажей об Урале. И мы проехали на машине с Южного Урала до самого севера, до Ивделя, где я снимал колонию для пожизненно осужденных. И по пути мы постоянно натыкались на такого рода страшилки – то есть вся страна была уставлена какими-то совершенно фантасмагорическими памятниками советской эпохи – это серпы и молоты, трактора на постаментах, всевозможные Ленины всех размеров и разной степени облупленности. На эти памятники раньше как-то внимания мало обращали, их было очень много, и они, скорее всего, не несли никакой смысловой нагрузки, а ставились по какой-то идиотической привычке. Этот, по-моему, из металла сварен и покрашен в красный жуткий цвет. В несколько человеческих ростов этот памятник.


2.

И.Г.: Это Западная Украина. А год – это скорее всего 80-е какие-то годы, до перестройки, конечно. Это очень милый, прекрасный человек. Я, к сожалению, не помню, как его зовут. Он золотарь – вот там сзади стоит бочка с говном, которое он возит. Во время войны он служил в пехоте. И был период такой позиционной войны, когда немецкие окопы напротив, с этой стороны – наши окопы, солдаты сидят – жаркое лето, воду не подвозят, жрать тоже не подвозят. Но вода-то главнее. И ночью солдаты по очереди ползали к маленькой, почти пересохшей речке, которая собственно и разделяла позиции немцев и советских войск. И пришла ему пора ползти – один котелок в зубах, два котелка на руках, автомат. Он подползает к речке и видит, что с той стороны точно в такой экипировке, только с другим автоматом подползает фриц, тоже в зубах котелок и два котелка в руках. Говорит, мы остановились вот у речки, между нами метров пять буквально, смотрим в глаза друг другу, и я начинаю наполнять котелок, опуская его в воду. Немец потом – свой. Потом я – еще два своих. И мы задом отползаем друг от друга. Принес он своим воду. Говорит, страшно было, как-то не по себе – то ли он начнет стрелять, то ли мне начинать стрелять. И в этот день он дал себе клятву, что если вернется живым домой, в деревню, то он выроет у домов тех женщин, у которых кто-то не вернулся с войны, колодцы, чтобы у них всегда была вода в доме. И он это сделал. Я приехал снимать его, когда он дорывал последний колодец. А не вернулось что-то 20 с лишним человек. То есть он за свою жизнь вырыл 20 с лишним колодцев своим односельчанам. А кадр сделан, когда он куда-то ехал на работу, я с ним тоже на этой говновозке куда-то ехал, и повстречали парторга колхоза что ли... И вот он ему какие-то претензии предъявлял. Чудный совершенно человек.


3.

И.Г.: Площадь Революции, Москва, скорее всего, 70 годы... Я не помню, может быть, этот кадр даже сделан, когда я еще был студентом – то есть с 71 по 75 год, не помню точно, когда я еще ходил и просто ловил жанр. А это те же самые годы, когда во всей стране нечего было жрать, несмотря на то, что пятилетки выполнялись и перевыполнялись, и намолачивали в два раза больше, чем обещали намолотить, и молока, и мяса давали, и ботинки шили, но нигде ничего не было в магазинах. Но люди вот из провинции приезжали и два-три дня от рассвета до заката скупали все, что можно было скупить в столице, и потом уезжали к себе по домам, одаривая родных и близких.

Отступление первое

И.Г.: Я никогда не работал в информационных агентствах и в газетах, поэтому у меня нет и не было никогда, к сожалению, привычки фиксировать дату и место. Я никогда не был информационным фотографом, для меня важнее было создать некий образ того времени или того события, или того человека, которого я снимал. И у меня даже в архиве многие конверты не помечены датами. Я почему-то думал, что я буду всю жизнь все помнить. Это сейчас все просто: на камере дату посмотрел и узнал. А у меня с этим некие проблемы. Поэтому я, к сожалению, могу только десятилетиями снимки датировать...



4.

И.Г.: 70 годы. Якутия, река Лена – одна из самых моих интересных командировок, в которую я ездил со своим другом, журналистом, сейчас писателем и сценаристом Сережей Марковым. Нам дали корабль Академии наук, и мы на этом научном судне за месяц прошли от Якутска до Тикси. Останавливаясь, естественно. И тайменя ловили, и к рыбакам ездили. Это как раз одна из рыбацких стоянок, на которую нас бросили на вертолете, что тоже в те годы было достаточно просто сделать. То есть мы подсели на вертолете утром, вечером нас забрали обратно, на наш корабль. И этот стол – то, что осталось после нашего обеда. Таз – это из-под черной икры. А ребеночек, поскольку у них там с игрушками плохо, играл потом бутылками из-под выпитой водки.

Отступление второе

И.Г.: Я работал в «Огоньке» со 2 января 1975 года. Я еще не защитил диплом, меня пригласил Бальтерманц работать в «Огонек». А 2 января или 3 января мне вручил удостоверение журнала «Огонек» Анатолий Владимирович Сафронов, бывший главным редактором в те годы.

РР: Ну, там еще тогда все мэтры были живы.

И.Г.: Да, да. Ну, собственно говоря, когда я уходил, они все живы были. Из «Огонька» я ушел в 91 году или в 90-м. Кстати говоря, был, по-моему, первым фотографом, который из «Огонька» ушел, потому что из «Огонька» только вперед ногами в всегда уходили. Из «Тайма» тоже, по-моему, так не уходили. Я тоже из «Тайма» ушел... А потом и из FOCUS ушел...



5.

И.Г.: 70-е, Москва. Безбожный переулок. Напротив вот того окошка, в которое люди сдают посуду, только что отмытую от этикеток в луже, находится магазин «Минеральные воды» – достаточно известный в Москве. Для того чтобы сдать посуду, получить деньги, перейти напротив и купить вина или пива, которое там тоже продавалось, люди этим делом и занимались.


6.

И.Г.: Кадр с самой несчастливой судьбой. Я его сделал опять же на Западной Украине, в городе Ивано-Франковске во время какого-то молодежного фестиваля. И, в общем, туда съехалось достаточно большое количество иностранцев из соцлагеря, много корреспондентов. Я шел в пресс-центр из гостиницы и увидел такую сценку на автобусной остановке. Буквально два раза нажал. На меня набросился тут же какой-то военный, стал кричать на весь Ивано-Франковск, что я порочу советский образ жизни, почему я снимаю инвалидов, откуда я взялся. Схватил меня буквально за руку так цепко и пошел со мной в пресс-центр.Там он стал опять на кого-то орать, искать начальника. И вот пока он там метался по этому поводу, я просто пошел дальше по своим делам. В «Огоньке» кадр не напечатали, и куда бы я его не предлагал, его нигде не принимали. И уже только в конце 80-х у меня его вдруг взял журнал «Смена» и журнал «Журналист».

Задули ветра перестройки. Все захотели попасть в эти струи, подстроиться по ветру, в том числе и журнал «Советское фото», главным редактором которого была в те годы Ольга Суслова, дочка того самого кардинала серого цековского. Она решила провести совещание фотографов Москвы, с тем чтобы мы высказали свои пожелания по поводу того, как осовременить журнал «Советское фото». А я перед этим как раз купил «Смену», потому что знал, что выйдет этот кадр. В «Советском фото» собралось достаточно много – полный такой редакционный зал – московских фотокорреспондентов. Почему-то слово предоставили первым мне, сказали, вот ты один из самых молодых, давай, говори. И на вопрос Сусловой, что нужно сделать, чтобы журнал стал лучше, и чтобы там появились хорошие фотографии, я достал из кофра журнал «Смена», открыл и показал ей, и говорю: «Просто вот такие фотографии печатайте». И в ответ услышал: «Игорь, а где же вот ты раньше был, почему вот ты такие кадры не приносил в «Советское фото»?». Это мне говорила Суслова, которая лично своими руками этот кадр три раза выкладывала из коллекций, которые посылались на какие-то международные фотоконкурсы – там «Интерпресс-фото» или World Press Photo. Она тогда достаточно нелицеприятно отозвалась об этом кадре, примерно как тот военный, который меня хватал за рукав в Ивано-Франковске. А теперь вот я услышал "Где ты был?.."


7.

РР: Коммуналка. Выглядит как декорация на «Мосфильме», где строятся временные перегородочки, изображающие какую-то жизнь. Но вы, Игорь, говорите, что это реальная квартира коммунальная. Вот как это может быть?

И.Г.: Это реальная коммунальная квартира. Я не помню, как называется эта улица, к сожалению. Это «Китай-город» метро, и вот эта улица идет к Библиотеке иностранной литературы.

РР: Улица Солянка.

И.Г.: Да. И если вот от Москвы-реки следовать по этой улице, то этот дом справа находится, чуть в углублении – большущий серый дом. Тогда там еще были коммунальные квартиры. Я думаю, что это ну конец 80-х – начало 90-х. Меня попросили снять тему про коммуналки. Я не только в одной этой квартире был, а напряг всех своих знакомых, которые знают или имеют знакомых, живущих в коммунальных квартирах. Но вот эта меня совершенно поразила – там потолки были метров под шесть, наверное. То есть чтобы в коридоре лампочку ввинтить или вывинтить, нужно было ставить здоровенную лестницу, она у них была, деревянная, тяжеленная – ужас просто. И как там эти две старушки и две или три еще более-менее молодые женщины ее таскали – непонятно совершенно. В кадре - большая комната одной семьи. Там вот в углу сидит мать, внизу под нами это ее дочка весьма милая. Они просто разгородили эту большую комнату фанерной перегородкой, чтобы как-то отделиться друг от друга. Но разгородили не до потолка, а до середины, и поэтому можно было забраться на эту перегородку, и оттуда сделать такой кадр. Помню, пылища там не протиралась, я думаю, полгода или год, слез я оттуда весь в какой-то паутине, пыли, черте в чем.

И.Г.: Это Сахалин, 1974 год. Я поехал на практику студенческую фотокорреспондентом стройотряда.


8.

На этом кадре мои друзья-однокурсники. А тот человек, который держит за ноги непонятно кого уже – это Егор Верен, который сейчас один из руководителей «Интерфакса».Это ребята под теплотрассой прокладывают электрический кабель, один другому передают конец.


9.

И.Г.: Середина 80-х. Это порт Ямбург, то есть еще не порт, а место, где монтируют опоры для портального крана. Самое-самое начало Ямбурга. "Ноги" крана тут перевернуты, их как-то сварят, а потом поставят наоборот.

И.Г.: Конец 70-х – начало 80-х опять же.

Пример того, как достаточно скучное, на первый взгляд, задание превращается в интересный, мне кажется, репортаж:

меня послали от журнала «Огонек» в какую-то область в деревню, снять колхозное собрание отчетно-перевыборное.


10.

Я туда приехал – темный зал, трибуна небольшая. Выходят люди, что-то говорят, колхозники сидят в зале. Женщины одеты в одинаковые платки, и при всем при том большинство из них сидят в пальто с песцовыми воротниками. Мужики курят в предбаннике когда объявляют перерыв, дым коромыслом – курят, что-то обсуждают про себя. Очень интересные лица. Для меня было на самом деле неким открытием. Я думал, что все эти собрания проходят достаточно просто, то есть зачитываются казенные слова, потом все голосуется, и люди расходятся. На самом деле там кипели достаточно сильные страсти – критиковали председателя колхоза, говорили о том, что в ферме окна не вставлены, что коровы не доены и т.д. – то есть очень интересное и длинное оно такое было, это собрание.


11.

Но для меня этот материал еще и явился профессиональным уроком.

Увлекшись съемкой людей этих прекрасных, я совершенно забыл об основном правиле журналиста, особенно информационщика. О том, что нужно все-таки снять место, где происходит событие.

Я забыл снять деревню. То есть клуб у меня снят, крыльцо снято, но где это, что это – непонятно. И поэтому, когда в «Огоньке» я выложил материал на теннисном столе, где мы просматривали материалы наши,.. мне вдруг задали вопрос: а где деревня? «А нет деревни». Говорят, ну тогда бери билет, поезжай снова, сними деревню и возвращайся, чтобы завтра к вечеру был. Ну, опять сел в поезд, снял, вернулся. И в итоге в журнале кадр с деревней напечатали форматом, по-моему, 6 на 9 сантиметров. Маленьким совсем.


12.

РР: Ну, это вообще символ эпохи!

И.Г.: Да, то, с чем мы жили и достаточно долгие годы, когда человек приходил в магазин и видел там совершенно пустые прилавки. Это начало 90-х или 89-й. Причем так жили по всей стране. Но это, скорее всего, на Урале сделано.


13.

И.Г.: Байкал, один из островов на этом озере. Это я снимал с моим другом Енцем Хартманом для газеты «Бильд» или «Ди Вельт». Детишки, дети рыбаков, на самом деле дикие были, пугливые, и чтобы войти с ними в контакт, я им раздал коробочки красивые из-под пленки «Кодак». И на какое-то время съемка прервалась. Пока я у них не поотбирал это все, пообещав, что верну потом.

Ничего не надо давать детям, пока не закончил съемку, особенно в бедных странах. Если ты дал кому-то какую-то конфетку или денежку, тебе лучше сесть в такси и отъехать от этого места километра на три, пока дети устанут бежать за твоим такси, иначе они тебя разденут с ног до головы – ты ничего больше не снимешь.


14.

И.Г.: Это последствия неразумного руководства страной. Это Набережные Челны – Всесоюзная комсомольская ударная стройка. Как известно, это все было там в чистом поле практически построено быстро. То есть на стройку были согнаны комсомольцы, молодые люди с разных концов Советского Союза, чтобы ударными методами построить автогигант. Они этим и занялись, но вечерами и ночами они занимались еще и другим чем-то, судя по всему, то есть встречались, пили там портвейн, играли на гитаре, пели песни, а потом делали динь-динь. С динь-динь, как известно, получаются дети. Не всегда эти дети рождались в семьях, часто просто по любви. Но они по любви делались, а когда рождались, большой любви могло уже и не быть. Поэтому было много детей неустроенных в неполных семьях, только с матерями. Когда эти детишки подросли, почувствовали силушку, они стали сколачиваться в банды молодежные, в дворовые – воевали двор на двор, квартал на квартал, район на район, потом, город на город. И это стало очень и очень сильной проблемой и для милиции, и других органов – драки, грабежи, воровство, насилие. Поволжье захватила просто бандитская такая молодежная саранча.

Это середина 80-х, я думаю. Советская власть об этом не любила говорить. И вот мы ездили с корреспондентом в Набережные Челны, и вот с этими ребятками познакомились. Они, в общем-то, не сразу разрешили себя снимать и достаточно вызывающе себя вели. С ними было непросто: народец достаточно неприятный.


15.

И.Г.: Спецприемник в Москве на Алтуфьевском шоссе. Я там снимал несколько раз и всякий раз – с большим интересом. Ну, что говорить? С большой болью – это слишком напыщенно. Да нет, боли-то особой не было. Но детей жалко, жалко детей. Туда собирают всех убежавших из дома, найденных на вокзалах, где-то еще, на улицах. Кто-то вот убежал сегодня или вчера, они еще чистенькие более-менее, родители за ними приезжают, их отдают. А кто-то приехал из других регионов, давно бродяжничает. Вот этого мальчика когда стригли, так с него вши прыгали, не знаю, метра на три от него. Я еле успевал отмахиваться, думал, что сам весь завшивлю, пока его снимал. Второй кадр сделан там же, во время санобработки.


16.

И.Г.: Это моя старшая дочка. Заигралась. Играла, играла и уснула прямо в игрушках.


17.

И.Г.: Начало пути на Памир, начало 80-х. Это одна из самых трудных командировок. Мы проехали по дороге Хорог – Ош, а эту дорогу называли дорогой смерти. Там высокогорье, 4,5 – 5 тысяч метров. Во время этой командировки мне удалось побывать в самом высокогорном селении нашей страны, в поселке Мургаб. Пять с чем-то тысяч метров, по-моему. Дорога – серпантины, обрывы. И коробка передач у нас полетела на машине. Если бы не пограничники... Там все друг другу помогают, потому что понимают, что остановись ты на этой дороге на ночь, и ты можешь уже не проснуться. Потому что дикий ветер, температура -25 – 30 градусов, при этом ветре там кажется – 60 – 70. Это ужас. Но было интересно.


18.

И.Г.: Эстония. Один из моих любимых кадров, он какой-то нежный такой. Во всяком случае, старик, несущий полевые цветы, не знаю уж, кому – может, просто в вазу поставит, может быть, своей жене-старушке подарит – это трогательно. Я ездил в университет в Тарту делать тему, а в субботу или в воскресенье просто поехал погонять по дорогам – дороги пустынные, какие-то хуторки.

Я обогнал этого старичка, остановился, вышел из машины и сделал кадр. Всегда нужно останавливаться.

Не нужно лениться останавливать машину ради кадра.


19.

И.Г.: Это «Домодедово» аэропорт, 70-е годы. Это я бегу от электрички к зданию аэровокзала. Была плохая погода, и долгое время самолеты не летали, и поэтому все неулетевшие рассосались по аэропорту и вокруг. Человек просто не улетел, он спит вот в конце этого железнодорожного "путя".


20.

И.Г.: Это День Победы, год примерно 76-77. Такая сценка образовалась на набережной. Я считаю, что вот самый мудрый – это тот, который посередине стоит один, он делом занимается, пьет пиво, есть бутерброд. А эти еще неизвестно чем будут заниматься.


21.

И.Г.: Это будущий лейтенант, перед первым самостоятельным полетом. Вот такой у него взгляд. В первый раз инструктора с ним не будет, он сидит первый в спарке. Это, по-моему, Оренбургское летное училище или Омское – в общем, в тех краях.


22.

И.Г.: Конец 80-х. Подмосковье. Это госпиталь для солдат, для воинов, вернувшихся из Афганистана, реабилитационный госпиталь. И там такие вот мальчики были. Целый госпиталь – человек 500, которые только что вернулись оттуда и видели смерть. С ними трудно приходилось персоналу.


23.

И.Г.: Это начало 80-х. Это первый Международный конкурс парикмахеров в Москве, проходил он, по-моему, в спорткомплексе «Динамо». И это участницы конкурса, то есть участницы – в смысле модели конкурса, им сушат прически вот под этим прекрасным плакатом. Самое интересное то, что этот снимок был опубликован в журнале «Огонек» в те годы, до перестройки, но несколько скадрированный. Главный художник вынес из кабинета большие ножницы длиной сантиметров 20 и со словами «ты что, ох…, Гаврилов» отрезал плакат.


24.

И.Г.: 75-й, 76-й, может быть, годы. Калининский проспект, как он тогда назывался, магазин, по-моему, «Весна». Снимать там было запрещено, поэтому мне нужно было, естественно, получить разрешение. Ну, для журнала «Огонек» это никакая не проблема – написали письмо – мне разрешили снимать. Просто репортаж о магазине делал и заодно сделал тут такой кадр.

РР: Он был опубликован?

И.Г.: Нет, конечно. Только после перестройки был, конечно, много раз опубликован и на выставках демонстрировался. И сейчас, по-моему, в Хьюстоне, что ли, была биеннале, вот он в каталоге тоже там опубликован. Этого лысого продавали в каждом магазине. Все чиновники обязаны были его иметь у себя на столе.


25.

И.Г.: Похороны Владимира Семеновича Высоцкого. Это Таганка, напротив театра. Очень трудный был для меня день, потому что я этого человека очень и очень любил и люблю и всегда буду любить и уважать, он для меня очень много значит в жизни. Я думаю, что и меня каким-то образом сделал посредством своих песен и своих слов, своих мыслей. Я почему-то простоял у гроба в театре часа два, наверное. Ну, не мог уйти. И с экспозицией ошибся. И потом я вышел на площадь, это все увидел. И только сейчас вот, буквально в этом году я понял, что на самом деле похороны Высоцкого – а это же Олимпиада, режим особый в Москве – это первый несанкционированный митинг в Советском Союзе.

РР: Ну, не митинг…

И.Г.: Ну, это первое всенародное неповиновение той власти, когда люди пришли – никто их не созывал, никто их не загонял, как это делалось на демонстрации 7 ноября или 1 мая, когда по разнарядке все ходили. Кто-то ходил, да, и по воле сердца, чтобы выпить водочки перед Красной площадью или потом там – всяко было. Но в основном это все – разнарядка. А здесь вся Москва пришла к театру на Таганке.


26.

И.Г.: Конец 80 годов, Ереван. Это митинг около, по-моему, прокуратуры с требованием отделения от Советского Союза, выхода из состава СССР. Это достаточно бескровно там проходило, слава богу, не получилось как в Тбилиси или как в Литве. Это интересно чисто с профессиональной точки зрения: я сделал такой кадр, а мой друг и коллега Рубен Мангасарян вместе со мной снимал, он тоже за цепью солдат был в этот момент. Но он почему-то снял кадр вдоль рук – у него есть то же совпадение – руки, руки, но нет этого человека. То ли ему помешала журналистская этика, и он не стал снимать у меня из-за спины.

В принципе у нас, у профессионалов, такое было: мы не позволяли себе снимать кадр из-за спины своего коллеги.

Сейчас на это, по-моему, давным-давно наплевали, и все делают один и тот же кадр, иногда еще и бьют локтями друг друга.

РР: Более того, начальники в агентствах спрашивают, почему ты не снял как у них, у конкурентов, вот так же?

И.Г.: Ну это достаточно глупые начальники, во-первых, потому что если они берут фотографа на работу, значит, они должны ему доверять и верить в него – если он снял такой кадр, значит, он снял такой кадр. Такого вопроса Бальтерманц никогда не задавал мне. И ни один из моих редакторов, слава Богу, в приличных журналах всю жизнь – никто у меня не спрашивал, почему я снял так, а не так, как кто-то еще. Всегда было как-то все наоборот. В одной и той же ситуации люди совершенно по-разному себя ведут. Это интересно.


27.

И.Г.: Это 90-й год, задание журнала «Тайм» снять оформление города перед 7 ноября. Это последнее 7 ноября, когда прошла демонстрация коммунистическая. Вот это 6 ноября 1990 года снято. И кадр был напечатан в «Тайме», и потом он вошел в лучшие фотографии года в Америке – здоровая книга, она у меня есть. А назавтра уже ничего не стало. Все, последняя демонстрация, последний парад. Абзац.


28.

И.Г.: Середина 80-х. Колхозный рынок. Пришли мы туда за чехонью к пиву, ну и заодно вот сделал такой кадр.


29.

И.Г.: 2011 год. Ресторан в отеле «Украина», очень такой весь из себя распальцованный. Во время банкета, официантка, которая обслуживала наш столик.


30.

И.Г.: 2003 – 2004. Полигон. Свалка, куда свозится со всего города мусор. Это самый большой полигон. И там работают люди, живут там, у каждого своя специализация – кто собирает банки, кто собирает бумагу. Если ты собираешь не то, что тебе положено собирать, тебя могут закопать на этом полигоне, никто тебя там никогда не найдет. Своя жизнь, своя субординация, свои взаимоотношения. Я снимал с разрешения хозяев этого полигона для журнала «Фокус», поэтому у меня был сопровождающий, который меня оберегал.

June 2013

S M T W T F S
       1
2 3 4 5 6 7 8
9101112131415
16171819202122
23242526272829
30      

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Tuesday, 19 September 2017 13:16
Powered by Dreamwidth Studios